На протяжении 40 лет Дмитрий Устинов оставался одним из самых влиятельных людей в СССР. Малоизвестные подробности из жизни создателя советского ВПК рассказал генерал-полковник Игорь Илларионов, проработавший помощником Устинова без малого 30 лет.

— Игорь Вячеславович, судя по тому, что я читал и слышал об Устинове, его можно назвать самым сталинским из всех наркомов. Вы согласны с этим?
— Полностью. Он, как и другие руководители того времени, был воспитан Сталиным и сохранил существовавший тогда стиль работы на всю жизнь. К примеру, завод, на котором я работал, многие десятилетия был патронным. А потом его решили перепрофилировать на изготовление систем для ПВО. И министр оборонной промышленности Устинов стал еженедельно бывать у нас. Это у него называлось «раскачивать завод». Причем приезжал часов в десять вечера. Привычка работать ночью у него осталась с тех пор, как все руководство страны подстраивалось под работавшего по ночам Сталина. Но тот отдыхал днем. А Устинов — никогда. Он спал два-три часа в сутки. Годами!
О его визитах как-то узнавали заранее, и все начальники оставались сидеть по своим местам. Приезжает — и пошел по всем цехам. Потом собирает всех начальников в кабинете директора. А уже — третий час ночи. Выслушает всех, сам выступит, что-то дельное подскажет. Потом посмотрит на часы, а уже четыре, и говорит: «Да-а… Засиделись мы сегодня. Вам же еще надо домой пойти, выспаться как следует. Идите, и часикам к восьми возвращайтесь».

— А относился он к людям тоже по-сталински, жестко?
— По-разному. Это зависело от обстоятельств… И, вы знаете, он ведь в течение жизни очень менялся. В оборонпроме Устинов был открыт для всех. И к людям относился доброжелательно. А в Совете Министров Дмитрий Федорович стал намного жестче. Особенно после того как его назначили в 1963 году председателем Высшего совета народного хозяйства (ВСНХ). Помню, на заседании ВСНХ один руководитель сказал ему, что незачем, мол, устанавливать нереальные сроки, «ведь сейчас не война». Так Устинов просто выгнал его вон. Нам тоже доставалось…

— С чем была связана такая перемена в Устинове?
— С одной стороны, на него легла громадная ответственность за всю промышленность, с другой — на его настрой отрицательно влияло поведение Хрущева. А ведь сначала Устинов восхищался Никитой Сергеевичем. Такой, говорит, способный… Быстро все схватывает, пошутить может и поет здорово. Я тогда еще подумал: «Ведь умный человек, неужто не видит, что представляет собой Хрущев?» А потом партийный лидер начал собирать всех к себе на обеды и обсуждать дела.

— Копировал Сталина? Тот ведь тоже собирал на Ближней даче узкий круг…
— Так в том-то и дело, что у Хрущева собирался не узкий круг. Все члены Политбюро, все ведущие зампреды Совета Министров, другие люди. Рюмочку полагалось выпить. А потом без серьезного рассмотрения какого-нибудь вопроса, на основании разговоров за столом, оформлялось решение. Устинов эти обеды страшно не любил.
Позже Никита Сергеевич совсем распоясался. Вел себя просто нехорошо. Обрывал, рявкал… После этого Дмитрий Федорович стал относиться к нему скептически, если не сказать — враждебно. Хрущев, кстати, и на Брежнева так же орал, несмотря на то, что тот был Председателем Президиума Верховного Совета СССР.

— И Брежнев с Устиновым сошлись на почве общей нелюбви к Хрущеву?
— Сблизились они, когда Леонид Ильич еще был секретарем обкома в Днепропетровске. Там строился крупный оборонный завод. А после того как в конце 50-х секретарю ЦК Брежневу поручили курировать военную промышленность, они стали вместе работать. И надо сказать, Брежнев в короткие сроки смог освоить новое для себя дело. И ведь как! Приглашал к себе заведующего отделом оборонной промышленности ЦК, специалистов, ведущих конструкторов техники. И с ними он выверял каждую фразу в уже одобренных постановлениях ЦК. Спрашивал присутствующих: «А как можно осуществить это? А это?» Всем приходилось выкладывать свои аргументы, а Брежнев потихоньку вникал в суть вопроса. Это ведь был не тот Брежнев, которого помнят сейчас. Я тогда присутствовал на его выступлении в Ленинграде, в Смольном. Как он говорил! Без всяких бумаг, дельно и так зажигательно!
И отношения с Устиновым у него в то время были замечательными. Когда оба были в Москве, они встречались, по-моему, почти ежедневно.

— Вы сказали, что у них были хорошие отношения в то время. А что, после смещения Хрущева их дружба закончилась?
— В 1965 году Дмитрий Федорович по предложению Брежнева был избран секретарем ЦК по оборонной промышленности и кандидатом в члены Политбюро. Но в 1966 году, после поездки советской делегации во Вьетнам, их отношения надолго испортились. Я был там вместе с Устиновым. Группу возглавлял член Политбюро, секретарь ЦК и глава комитета партийно-государственного контроля Александр Николаевич Шелепин. Неординарный человек — умный, волевой. И Дмитрий Федорович начал симпатизировать ему. А у Брежнева к Шелепину было очень настороженное отношение. Александр Николаевич вскоре потерял пост главного контролера, а затем и секретаря ЦК. А Устинова Брежнев несколько лет держал на расстоянии от себя. Больше десяти лет не переводил из кандидатов в члены Политбюро.

— Но размолвка с Брежневым не мешала ему держать в ежовых рукавицах всю военную промышленность…
— Это не совсем так. Конечно, его боялись, подстраивались под него. К примеру, мы редко заканчивали работу в 9—10 часов вечера. Как правило, Дмитрий Федорович работал до полуночи. А вернувшись домой, еще звонил и что-то уточнял…
Но когда вставал вопрос о приеме той или иной системы на вооружение, оказывалось, что у каждого конструктора — свои покровители, через которых они проталкивали свое детище. Я помню, случился большой скандал, когда перессорились все, кто отвечал за оборону страны. Встал вопрос о том, какую новую стратегическую ракету третьего поколения принимать на вооружение. Два конструктора-академика — Владимир Челомей и Михаил Янгель — предлагали свои образцы. Обе ракеты имели сторонников и противников в высоком руководстве. Дело дошло до того, что вопрос вынесли на Совет обороны СССР. Проходил он в Крыму. Над Ялтой, в горах есть Александровский дворец, а над ним — охотничий домик. Вот там все и проходило. Жарко было, поставили большие тенты и спорили о выборе ракеты.
Брежнев даже стал выговаривать Устинову: «В какое положение вы меня ставите? Вы что, не могли сами этот вопрос согласовать?» Потом выступил президент Академии наук СССР Мстислав Келдыш и сказал, что весь этот спор из-за того, что у нас не решен основной вопрос — как мы будем применять ракетную технику. Ракета Челомея разработана в целях нанесения противнику упреждающего удара. А носитель Янгеля сделан так, что даже после ядерной бомбардировки он может стартовать и ответить. Но для этого следует поработать над вопросами боевого управления ракетным оружием. Прежде всего нужно определить, кто персонально после сообщения о взлете вражеских ракет будет принимать решение о нанесении встречного удара?

— А что, тогда еще не существовало знаменитых «ядерных чемоданчиков»?
— Не было не только их, но и порядка принятия решения о применении ракетно-ядерного оружия. Решили написать доктрину, а затем уже определиться с типом ракеты. Целую ночь после этого Келдыш, Устинов, замминистра обороны по вооружению маршал Николай Алексеев и завотделом ЦК Сербин готовили документ. Писал в основном Келдыш. В этой доктрине декларировалось, что мы будем наносить только удар возмездия.

— И после этого выбрали янгелевскую ракету?
—Нет. Решили взять на вооружение и ту и другую. В ракетной технике с самого начала был заведен такой порядок: испытания еще продолжаются, а производство начинают готовить. Дело это дорогое и длительное. И к моменту споров в Совете обороны оказалось, что обе «фирмы» уже все подготовили к производству. То же самое было и с танками. Споры обычно кончались так же: ставились на вооружение оба образца.

— В 1976 году Устинов стал министром обороны и членом Политбюро. Ему удалось вернуть доверие Брежнева?
— Дмитрий Федорович до последнего дня жизни Генсека был к нему полностью, я бы даже сказал, подчеркнуто лоялен. Ведь со второй половины 70-х годов было понятно, что Брежнев как личность разрушается на глазах. Когда мы были в Вене, на переговорах с американской делегацией и подписании договора о сокращении вооружений, Брежнев уже плохо передвигался. По бумажке еле прочитал речь, пообнимался и поцеловался с президентом США Джимми Картером. На том все и кончилось. И там резидент ГРУ дал мне целую папку разных материалов из зарубежных источников о состоянии здоровья Брежнева. Вернулись в Москву. Говорю Устинову: «Дмитрий Федорович, вот мне дали такие материалы». Он, как узнал, что там, сказал: «Я и так все знаю. Сожги это все немедленно».

— Как скоро Устинов освоился на посту главы Министерства обороны?
— Дмитрий Федорович многих тонкостей армейских не знал. Он нажимал на руководство министерства, заставлял их участвовать в испытаниях новых систем, ездить в конструкторские бюро. А они все время рвались куда-нибудь в округа съездить. Дмитрий Федорович сердился: «Хватит вам по частям болтаться!» Он не понимал, что при существовавшей системе призыва на срочную службу армия представляла собой гигантский учебный центр. И сохранять боеготовность можно было, только если каждый воинский начальник все время будет контролировать подчиненных и ход подготовки. С маршалами по вопросам техники он спорил жестко. Они у него, как курсанты, зубрили тактико-технические данные оружия.

— Военачальники его не любили?
— Я бы не сказал, что все. Те, у которых рода войск были связаны с техникой — летчики, ракетчики, связисты, ПВО, приняли назначение Дмитрия Федоровича со всей душой. С общевойсковыми командующими было сложнее. Настороженно они относились к Устинову. Поначалу помогал в основном маршал Сергей Ахромеев. Он всегда очень толково аргументировал свое мнение, знал обстановку и делал хорошие предложения. И с тех пор Ахромеев стал одним из советников Устинова.

— Часто говорят, что Устинов умер при довольно странных обстоятельствах. И связывают это именно с нелюбовью маршалов. И будто бы подтверждается это тем, что одновременно умер министр обороны одной из соцстран…
— Чехословакии. Но ничего странного в этом не было. Праздновалась 40-я годовщина Словацкого национального восстания 1944 года. Пригласили всех министров обороны соцлагеря. Устинов там много выступал, а погода была неважная. После митинга всех повезли в горы, где в резиденции на открытой террасе устроили банкет. Дул холодный ветер, и Дмитрий Федорович простыл. Болел он сильно, но все же выкарабкался.
А вскоре в Министерстве обороны проходили ежегодные итоговые сборы. И обычно выступал на них министр. Мы стали говорить Дмитрию Федоровичу, что делать этого не нужно, ведь может выступить первый зам — маршал Сергей Соколов. А он — нет, и все. Мы подключили начальника Центрального военно-медицинского управления Федора Комарова. Тот вколол поддерживающие препараты, и Устинов начал выступать. Минут тридцать говорил нормально, а потом начал ошибаться, чувствую, дело плохо… После совещания Дмитрия Федоровича срочно госпитализировали в ЦКБ. Оказалось, что плохо с сердцем. Сказались и возраст, и работа на износ…
Как мне рассказывали, в ЦКБ определили, что надо делать операцию. А раньше, когда Устинов болел, ему прописывали много аспирина и анальгина. И кровь не свернулась. Что только не делали! Примерно 30 человек — его охрана, работники больницы, другие люди с подходящей группой дали ему кровь. Переливали напрямую. Продолжалось это целые сутки. Но кровь так и не начала сворачиваться…